olnud (olnud) wrote,
olnud
olnud

Categories:

Ричард Аппиньянези "Доклад Юкио Мисимы императору"

Сразу, с первых строк, когда рост Мисимы был определен в футах, я понял, что автор, по крайней мере, никогда не жил в Японии. Оказалось, что он никогда не читал Мисиму на языке оригинала – только в переводах! Это моментально перевело книгу в разряд второсортных. Вначале автор переносит читателя в детство Мисимы, нарисовав довольно жуткую картинку домашней тюрьмы. Неприятная атмосфера, но очень живая, наполненная туалетными запахами и тенями из страшных сказок. Начинает формироваться образ ущербного мальчика, попавшего в лапы маразматичной колдуньи Юбабы. Спустя некоторое время, особенно через несколько глав, появляется смутное непонимание того, как к своим 12 годам мальчик оказался столь образованным и начитанным, находясь в удушливой атмосфере унижений и страхов. А, собственно, откуда был взят хотя бы тот "факт", что "В 12 лет Мисима испытал первый оргазм, глядя на картину, изображающую святого мученика Себастьяна, умирающего от ранений от стрел"? Выясняю – так написал о себе сам Мисима в "Откровении маски" – тот самый Мисима, которого современники называли великим мистификатором. Мог ли он намеренно сгустить краски вокруг своего детства? – Вполне. Его жизнь – череда метаморфозов, в конце которых, по идее, из куколки должен выйти летящий на свет масляной лампы мотылек. В начале этого пути была безобразная гусеница, взращенная среди миазмов мрачных комнат с запылившимися реликвиями самурайской эпохи. Но при этом биографы пишут, что у бабушки была великолепная библиотека, и в 12 лет Мисима сдал не самый простой вступительный экзамен в школу пэров. Как-то это не вяжется с образом полубезумной старухи, которая должна была трясущимися руками учить внука каллиграфии и математике. Значит, Мисима что-то не договаривает, и автор не видит оснований критически осмыслить его детство. Однако, почему бы не предположить, что детство Мисимы было именно таковым? – Пусть будет, если все так этого хотят! Как у всех нормальных мальчиков у него должен быть Эдипов комплекс – и вот вам сцена с оплодотворением моря, показывающая, что и здесь он необычен и неординарен. Рассказанный ему в детстве миф об Идзанаки и его сестре Идзанами пустил ростки в отрочество – и вот он влюбляется в Мицуко. Перескакивая с одного периода детства на другой, вырисовывается нарастающий "дефект", которым потом будет объяснены его экстравагантные поступки. Онанирует – да, как все подростки, но все же не так, с явной тягой к боли и намеками на будущую гомосексуальность и самоистязание. Эта логическая последовательность, казалось бы, должна стать ключом к пониманию его зрелой жизни. Но, нет – за бортом книги остаются две самый значимые характеристики Мисимы: писательский талант и маниакальная тяга к эпатажу. Да, мальчик что-то писал, но ЧТО и КАК – непонятно. Где и из какого сора рождались строчки будущих произведений? Если в жизнь маленького Пети Чайковского вторгаются звуки, не дающие ему спать, то совершенно очевидно, что он переполнен музыкой и не может не стать композитором. Здесь же никакого переполнения не чувствуется – даже сам процесс создания произведений в романе практически не описан: Мисима, скорее, рассуждал на политические темы, занимался сексом и мучался вопросом о причинах краха Империи, но не вынашивал идей своих будущих книг. Его богатая фантазия оказалась совершенно бесполезной, потому что все написанное в "Откровении маски" – чистой воды автобиография. Но что-то подсказывает, что львиную долю "рассказов о себе" Мисима именно придумал. И вроде бы местами Анниньянези "разоблачает" эти выдумки как искусную игру и суть эпатажа. Последний вообще появляется как новообразование: был скромный и учтивый молодой писатель, а тут, проходит 10 лет, и он уже погряз в скандальных заявлениях и поступках. Если японец забывает о правилах поведения, которые ему насаждались ОЧЕНЬ долго, то для этого должен быть веский толчок. Автор это "пропустил", решив, что Мисиму, как и Уайльда, просто прорвало. Таков пост-модернизм – в нем нет филигранного вырисовывания образа – любой пробел автор в праве объявить своей задумкой. Любую навязчивую идею можно выдать за лейтмотив. Таким лейтмотивом, безусловно, является тема жертвенности во имя Императора. Император перестает быть богоподобным существом, нация опозорена, однако жертвенность тех, кто избежал немедленного суицида, остается самой актуальной темой всю их сознательную жизнь. Суицид, растянувшийся у Мисимы на 25 долгих лет – сначала духовный, а потом и телесный. Если культура – это смерть, то он, как жрец культуры, вынужден постоянно приносить кровавые жертвы в виде своих произведений – и чем дальше, тем больше в них крови. А когда этот путь исчерпан, он приносит в жертву себя. Очень красиво, почти по-японски. Аппиньянези ретуширует тягу Мисимы к болезненной кровавой смерти, уводит эту тему на задний план, пытаясь если не оправдать, то хотя бы объяснить, почему этот человек таков, каков он есть.
Притворство – одна из главных "добродетелей" японцев, и сам Мисима не скрывал, что притворство в его жизни играет важнейшую роль. Японское притворство – это своеобразный вид искусства длинной в жизнь. Оно должно быть столь виртуозным, сколь неординарным. Придумывая свою трактовку личности писателя, автор должен понимать, что соперничает с автором самой личности, и поскольку последний, как писатель, на три порядка выше Аппиньянези, то проигрыш в этом заочном состязании практически гарантирован. Читать и постоянно спотыкаться об эти проигрыши – занятие не самое приятное. И дело не только в Аппиньянези. Наш доблестный переводчик Мисимы некто Григорий Чхартишвили, в миру известный как Борис Акунин, искренне убежден, что Мисима создал культ смерти, воспел ее эстетику, и его самоубийство – экстаз его духовности. Как в доказательство он приводит многочисленные цитаты из книг Мисимы: "Следует помнить, что у мужчины жажда стать красивее совсем иной природы, чем у женщины: у мужчины это всегда желание смерти..." и т.д. Он "развенчивает" один миф за другим, в итоге Мисима предстает не совсем гомосексуалистом, психически вполне нормальным, хотя и чудоковатым. Но проблема в том, что Акунин отождествляет личность писателя с его творчеством, "верит" его высокопарным фразам, его священнодействиям в своем собственном театре. Странное дело: мы тотально не верим сантехникам и бомжам, но верим тем, кто создает нечто Прекрасное. Памела Траверс писала, что история ее жизни содержится в "Мэри Поппенс" – и это было чистой воды игра на публику, попытка спрятать свою нелюбовь к детям. Поэтому для меня проблема писателя не в том, что он пишет, а в том, что он прячет в том, что пишет. Писатель может создать из себя образ ловеласа, а может рекламировать свой гомосексуализм, но при этом не являясь ни тем, ни другим. Аппиньянези, похоже, пытается нащупать то, чего в жизни Мисимы не было, но могло быть. Я, будь у меня писательский талант, сделал бы это более радикально, но не так вульгарно. Япония – страна жестокая и жесткая, но не вульгарная.
Иногда вдруг рождаются живые образы, от которых трудно оторваться – их поглощаешь и оживляешь с большим наслаждением. Но, увы, эти образы "посторонних людей" – баронесса Омиёке, прислужница Цуки, интендант Одагири – на фоне этих полупридуманных личностей образ самого Мисимы кажется блеклой тенью. Диву даешься, куда делся человек, который своими выходками и заявлениями будоражил всю Японию. Где эти красочные фантазии, вроде "…. парень идет полуголый по залитой солнцем улице, встречает врагов из соперничающей банды и получает удар острым ножом в живот. По грязному полотняному поясу расплывается красивое пятно крови. Потом окровавленное тело кладут на снятую с петель дверь и приносят сюда, к танцзалу..." ? Соперничать с этим можно, если умеешь фантазировать сходным образом. Аппиньянези фантазировать умеет, но его фантазии из другого теста. Образы женщин, даже не самых приятных, рисуются им в мерцающих тонах горных вершин, покрытых снегом, или в красках увядающей осени и высохших листьев. Образы мужчин, напротив, либо откровенно уродливы, либо бесформенны. Если груди – "два сверкающих снежных конуса", то кадык - "застрявшая в горле жаба". Спохватываясь, автор, чтобы обозначить гомосексуальное сознание Мисимы, погружается в детали "ереси влагалища" – описывает неуклюже, почти смешно, на уровне подростка-исследователя. Потом, как бы в дополнение, он рассказывает о "содомизации сознания" (хотя по логике это должно быть восхищение деталями строения мужчин), мельком описывая мальчика-Шиву. Но обязательной кульминацией этого всего стал здоровенный свищ в прямой кишке мальчика. Свищами был "напичкан" и ректум Лазара. Размазанные по полу фекально-кровавые слизистые выделения вызовут отвращение даже у гомосексуалистов. Нормальный же мужчина должен как минимум пожалеть несчастного Мисиму, неспособного увидеть красоту вагины. Не можешь?! – выключай свет и включай воображение!!! Совокупление с женщинами в романе наполнено одним единственным чувством – отсутствием чувств, холодом, зеркальной пустотой. Совокупление же с мужчинами вызывает у читателя отвращение. По идее, это отвращение вызывало у Мисимы как раз наслаждение, но в тексте об этом нет практически ничего. Получается, единственное, что доставляет книжному Мисиме неизменное удовольствие – это мастурбации и прочие игры со своим членом, о котором разве только на обложке не написано, что он необычайно длинный. Самолюбование, самовосхваление, самоунижение, самосозерцания – и прочее, прочее, прочее. Автор без особых осложнений произвел на свет образ глубоко эгоистичного и тщеславного человека, лишенного доброты и сострадания к другим, не способного любить и быть любимым. Впрочем, практически все герои этой книги таковы, поскольку обычные люди, которых в старину называли "солью земли", пост-модернизму чужды. Мисима в этой книге выставлен не чудовищем или моральным уродом; он, по воли автора, наречен вором – жалким похитителем чужих душ, у которого когда-то украли детство.
П.С. Эту книгу я не дал бы прочесть никому из знакомых. Сюжетная линия в ней лишена целостности. Стиль книги – имитация. Текст загроможден бесконечными рассуждениями о политике Японии, сравнении ее с Западом и Индией, причем если автор и смог изложить нечто оригинальное, то эти фразы явно утонули в унылом "разоблачении". Сексуальные сцены вызывают либо отвращение, либо усмешку с желанием покрутить у виска. Я устал от политики, от имитации чувств, от иронии, от гордыни, от тотального эгоизма. Этот мир мне мало интересен, но это не повод для того, чтобы выстраивать культ смерти. Доброе слово нуждается в почитании, поскольку оно может и не появиться, не порадовав конкретного человека. А смерть, как и боль – постоянные наши спутники. Не замечать их невозможно, не думать о них самонадеянно, но возводить им литературные памятники все равно, что провозглашать себя повелителем ветра – звучит красиво, но бессмысленно – даже если беспрестанно махать боевым веером.
Subscribe

  • Преподавательское: предсеместровое

    Занятия в ДВФУ начинаются с 13 сентября – спасибо ВЭФ! И отлично, поскольку погода стоит летняя, вода в заливе 22 градуса. Даже в некоторых школах…

  • They

    Нашел в правилах для авторов в немецком Zoologischer Anzeiger: "We advise to seek gender neutrality by using plural nouns ("clinicians,…

  • Страшное Я

    Помню, как в начале 90-х мне в руки попал очередной сборник Зоологического института «Эволюционная морфология животных». Я читал одну статью за…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments